Грудной младенецъ. Изъ дневника одного младенца. Первый день. Невѣроятно хорошо! Наконецъ-то я на бѣломъ свѣтѣ! Кто могъ бы подумать, что здѣсь можно дышать свободно, дышать и кричать; какъ себѣ все это представляютъ другіе? Я по крайней мѣрѣ сгораю отъ нетерпѣнія узнать, такъ ли все выглядитъ, какъ я думалъ и сбудется ли все то, о чемъ я мечталъ. Особенно я радуюсь, что увижу солнечный свѣтъ и голубое небо, что буду дышать чистымъ воздухомъ и что прохладится, наконецъ, моя горящая кожа. О, если бы я уже могъ видѣть и испытывать эти прелести!

Второй день. Ахъ, какая ужасная жара! Я совершенно разочарованъ. Что это за воздухъ въ комнатѣ, какая вода, какой свѣтъ!? Нѣтъ, я представлялъ себѣ все это совершенно инымъ. Но, терпѣніе, это еще будетъ. Старуха, которая за мною ухаживаетъ, повидимому, плохо меня понимаетъ.

Пятый день. Все нѣтъ еще никакого улучшенія! Если такъ будетъ дальше, то я недолго выдержу. День-деньской я лежу, какъ похороненный подъ грудой перинокъ, такъ что до меня едва доходить воздухъ. Я завернутъ въ двѣ полотняныя пеленки и въ одну шерстяную, на мнѣ еще рубашечка и шерстяная кофточка, я воткнутъ въ какой-то пуховичекъ, который обхватываетъ меня съ головы до ногъ, сверху еще лежитъ толстая перинка, въ довершеніе всего моя люлька задернута занавѣсочкой, окна закрыты и передъ ними спущены двойныя гардины—вотъ какъ лежу я—несчастнѣйшее существо! Моей воспаленной кожѣ приходится хуже, чѣмъ рядомъ стоящей горячей печкѣ,—та, по крайней мѣрѣ, можетъ отдавать свое тепло. О, если бы я зналъ, какъ надо поступитъ! Если я начинаю кричать, то старуха тащитъ горячее молоко, которое еще увеличиваетъ мои мученія, если у меня холодѣютъ руки вслѣдствіе того, что мой бѣдный мозгъ воспаленъ и вся кожа горитъ, тогда жестокая старуха тащитъ еще пару перинокъ. Я просто изнываю отъ муки—ворочаю во всѣ стороны полузакрытыми глазами, умоляя о помощи, но моя мучительница говоритъ: «ребенку холодно, ему нужно больше тепла» и дѣйствительно ужасная женщина топитъ печь, а на меня кладетъ толстѣйшее одѣяло, какое только могла найти. Неужели ко мнѣ никто не придетъ на помощь?

Десятый день. Опять ужасная ночь! Отъ такого воздуха можно задохнуться! Я кричалъ о томъ, что выношу, но меня не понимали. Я долженъ былъ пить, пить и опять пить, пока желудокъ не переставалъ вмѣщать и содержимое не выливалось черезъ край. Сегодня утромъ, когда я страстно мечталъ о ваннѣ и думалъ, что вода на этотъ разъ будетъ немного прохладнѣе, чѣмъ до сихъ поръ, меня только немножко распаковали и вновь заткнули въ пуховикъ. Старуха, которая теперь замѣтила, что я нездоровъ, побѣжала за докторомъ. Онъ посмотрѣлъ на меня въ моей пуховой могилкѣ, но не помогъ, какъ я жалостливо не смотрѣлъ на него, стараясь сообщить о моихъ мученіяхъ. Черезъ часъ послѣ этого меня заставили проглотить съ ложечки какое-то отвратительно пахнущее, приторно сладкое снадобье, которое должно было вылѣчить мой несчастный желудокъ. Дайте мнѣ воздуху, воздуху, чистаго, прохладнаго воздуху и воды! Неужели же я ничего не получу на этомъ свѣтѣ?

Двѣнадцатый день. Ну, теперь мнѣ скоро конецъ. Вчера состоялось совѣщаніе всѣхъ моихъ тетушекъ, родныхъ и сосѣдокъ. Каждый предлагалъ свое средство противъ моей болѣзни, но всѣ были согласны въ одномъ, что причина всему простуда. Прежде всего рекомендовалось держать меня въ теплѣ, затѣмъ мнѣ стали давать какую-то дѣтскую муку и для подкрѣпленія силъ вина, которое настолько усилило жаръ въ головѣ, что я лежалъ совершенно какъ покойникъ. Мой животъ перетянутъ фланелевымъ бинтомъ, настолько сильно, что каждая ложка пищи выливается обратно изъ желудка. Мои ноги съ силою забинтованы, такъ что я не могу ихъ поднять и тѣмъ утишить боли въ желудкѣ. Свѣжаго воздуха я не получаю вслѣдствіе простуды—мои чувства какъ бы постепенно замираютъ. Поскорѣй бы ужъ это кончилось!

Тринадцатый день. Прощай, прекрасный міръ! До меня не допустили твоего свѣта и воздуха; я иду туда, гдѣ нѣтъ никакихъ узъ и стѣсненій.